- Ты опять усложняешь...

- А ты упрощаешь, упрощаешь, упрощаешь, - раздельно, утяжеляя каждое слово, ответила Татьяна Романовна, солнце было уже высоко и густо заливало комнату, Татьяна Романовна совсем задернула штору. - Нечему удивляться. Ты умный человек и понимаешь все. Меня не может не тревожить наше положение. Если бы ты понял, Вася! Нельзя всю жизнь только работать. Надо когда-то заставить себя остановиться и оценить уже сделанное.

- Что, что я должен оценить, Таня? - ровно, как о чем-то безразличном для себя, спросил Вася.

- Ты хочешь, чтобы я высказала тебе все до последней запятой?

- Мы только так до сих пор и жили, - сказал Вася. - Мы...

- Нет, не так, - резко оборвала его Татьяна Романовна. - Вокруг тебя уже сложилась зона отчуждения... Талант, одаренность, исключительность! Не тревожить, не беспокоить... Ах, ах! Только бы не помешать процессу! И я первая подпала под эту магию твоей исключительности...

- Таня, - тихо позвала Семеновна, чувствуя надвигающуюся бурю, одну из тех, которые время от времени ч раньше потрясали старый дом у озера, но Татьяна Романовна не услышала или не захотела услышать.

- Ты жалеешь?

- Не делай удивленных глаз, - сказала Татьяна Романовна, напряженно шагая взад и вперед перед его кроватью на жестких каблуках и тем самым подчеркирая свою готовность к дальнейшему нападению. - Больше всего мне нравится, когда ты удивляешься вещам очевидным будто только что родился на свет божий.

- Ты жалеешь? - так же ровно, безразлично повторил Вася.

- Не жалею! Как можно жалеть о том, что родился с серыми глазами, а не с васильковыми, хотя васильковые может быть, и в тысячу раз лучше.

- Не в тысячу, а в девятьсот двадцать семь!

- Вася, Вася, тебе все шуточки, ты опять уходишь от главных вопросов, а их нужно решать. Ни юг, ни горы ничего не изменят в тебе самом, и твоя амбиция - ширма за нее ты и прячешься. Главное в тебе самом - стоит только протянуть руку...