Он шагнул, порывисто прижал к груди ее ладони - вздрогнула Настя, хотела руки от него отдернуть.

- Не бойся, я не испугаю тебя холодной змеиной кожей...

- Почему?.. Ведь то будешь истинно ты! - и вскинула голову, и голос прозвенел гневным вызовом.

- Я могу обернуться кем угодно, и в змеиное тело войти могу... На время.

- Каков же ты настоящий?

- Ты видишь.

- Не знаю теперь, чему верить...

- Неужто так много поменяло всего одно слово, Настя?

- Не слово... Коварен ты и лукав... Если слово столь мало значит, почему не назвался мне?

- Повинен я... Но лишь в том, что не хотел отпугнуть тебя раньше, чем узнаешь меня. И в том, что по моей воле не спросила ты имени моего - не хотел тебе называть его и лгать не хотел.

- Зачем все? Чего ты хочешь?

- Сила великая в тебе, Настенька. И имя тебе - Краса Ненаглядная. Нельзя допустить, чтоб загубили тебя. Тот человечишко по ничтожеству своему даже сути злодейства своего не поймет. Впрочем, не труд на него праву найти, и дальше мы хранить тебя могли бы...

- Не пойму я, к чему речи эти? - нахмурилась Настя.

И тут пространство вкруг них будто порозовело вдруг, пронизанное ягкими, неощутимыми вспышками, скорее отблесками их, и Настя зажмурилась от неожиданности, подумала - в глазах мерещится. Но из неуловимых отсветов огня разгорелись и заиграли перламутровые жемчужно-розовые ленты света, столь прекрасные, что Настя смотрела завороженно, позабыв на миг про все, кроме переливов волшебного сияния...

- Заренки-вестницы прилетели. Предупредить, что ночь на исходе.

И она очнулась:

- Что же, боишься ты дня, луча солнечного?

Он рассмеялся коротко, не весело:

- Не боюсь. О тебе беспокойны заренки - может, спешишь до рассвету домой вернуться. - И, помедлив, сказал тихо: - Останься.