- Я его под навесом поставил, там тихо. И сена охапку отыскал. Не заругаешь?

- А, - махнула она рукой, - все одно кормить тем сеном некого. Корову с телушкой староста давно за недоимки со двора свел.

- Однако, житье твое невеселое, - проговорил незнакомец, дорожные припасы извлекая. - Ого! А я дивлюсь, отчего сума так тяжела! Помоги расправиться мне с этим, хозяюшка.

- Сыта я. Лучше постель вам налажу, - она торопилась выйти из круга света, своей худобы стыдясь, остро выпирающих ключиц, большого, "лягушачьего" рта.

- Один я и есть не стану. Не отказывай, дозволь за приют отблагодарить.

Помедлив и не поднимая на него глаз, она присела к столу. И в свой черед подивилась: как уместилось столько снеди в суме?! А яства такие, что глазам не верится, да еще в ее доме, где теперь вдосталь одно только лихо.

...Настя и сама не объяснила бы, почему так скоро все рассказала про себя. Легко ей было говорить и про мать с отцом, и про нож за спиной. А история со сковородой теперь показалась презабавной. Она смеялась, не стыдясь боле своей некрасивости, и уже не боялась встречать его чарующий взгляд. Казалось ей, что светло в горнице не от свечей, а от глаз, полных неизъяснимого благородства, от дивно прекрасного лица... Серые глаза его то искрились смехом, то светились глубоким участием, то вспыхивали гневом. А потом она увидела в них усталую досаду, и спохватилась, - впрямь, больно надо знать ему про ее горести!

Но он, глядя в посветлевшее окно, сказал другое:

- Пора мне, хозяюшка...

- Ах, - вскинулась она, - уже?! - И спохватилась: - Да вы не отдохнули ни минуточки...

- Душа моя с тобой отдохнула, Настенька, - тихо улыбнулся он, не отводя от нее колдовских своих глаз. И сердце ее вновь плененной птицею забилось.

- Не глядите так...

- Страшно тебе?

- Нет...

- Через три дня возвращаться буду. Дозволишь опять у тебя остановиться?