Дядя же Николай Иванович был подвыпивши и говорит:

"Реформаторы, это я знаю: это те самые, которых вешают".

"Господи!"

А Клавдинька обернулась на него вполоборота и говорит:

"Перестаньте, дяденька, мою мать тревожить и себя стыдить. Реформатская церковь есть".

Николай Иванович говорит:

"А это другое дело, но постанов вопроса такой: я, как выдающийся член в доме и петриот, желаю, чтобы ты выходила за правильного человека настоящей православной веры".

А она отвечает:

"Ну, полно вам, дядя, что вы за богослов! вы так говорите, а сами и никакого православия отличить не можете".

"Нет, это ты лжешь! я старостой был и своему батюшке даже набрюшник выхлопотал".

Тогда Клавдюшенька ласково его потрепала и говорит:

"Вот, только-то всего вы и знаете, как набрюшники выхлопатывать. Встаньте-ка лучше с этого табурета да подите велите себя обчистить, а то вы все глиною замарались".

Николай Иванович ушел, и все покончилось, но на другой день опять приходит к ней в высшем градусе, и видит кругом рожи с рожками да с козлиными ножками, и опять ей начал говорить:

"Когда это можно было ждать, чтобы девушка, наследница купеческого рода, и этакое уродство лепила! На что они кому-нибудь, эти болвашки?"

А она нимало не злобится и говорит:

"Вы мне что-нибудь другое закажите, я вам по вашему заказу другое сработаю".

Дядя говорит:

"Я согласен и могу тебе бюстру заказать, но только божественное".

"Закажите".

"Сделай моего ангела Николу, как он Ария в щеку бьет. Я прийму и заплачу".

"Лучше сделайте, как он о бедных хлопотал или осужденных юношей от казни избавил".

"Нет, этого я не могу. Я сам бедным подаю и видел, как казнят... Это тоже необходимо надобно... Их священник провожает... А ты представь мне, как святитель посреди собора Ария по щеке хлопнул".

Сейчас и пошел у них новый спор, пошел и о казни н о пощечине, и Клавдинька в конце говорит: