Леня оставил приятеля на улице, а сам, даже не постучавшись, прошмыгнул через заднюю дверь в столовую. Он тут же вернулся с маленькой женщиной в высоком белом колпаке и накинутой на плечи телогрейке. Лица ее в темных уже сумерках Янтимер толком не разглядел.
- Нюра, - сказала женщина и смущенно протянула руку, Янтимер не ответил, не смог ответить, язык не повернулся. Что это - неловкость, стыд, злость? Или все вместе? Привели как гусака, чтоб с гусыней свести! На протянутую руку Нюры он даже не взглянул. Женщина совсем смутилась, сказала тихо: - Анна Сергеевна, - и, чуть отвернувшись, опустила голову.
Янтимеру стало жалко женщину, он отыскал ее опущенную руку и легонько пожал:
- Янтимер.
- А как по-русски будет?
- Никак не будет, Янтимер, и все.
- Вкусная была похлебка, Нюра, ведро завтра занесу. На еду ты, оказывается, большая мастерица, - сказал Леня. Но слова эти не столько Нюре, сколько Байназарову были назначены: дескать, не плюй в тарелку, из которой ешь, помни, зачем пришел.
- Я сейчас... оденусь только, - сказала Анна Сергеевна и ушла в дом.
Парни, подпрыгивая на месте, колотя сапогом о сапог, остались ждать.
- Ну как? - спросил Ласточкин.
- Да я и лица ее не разглядел.
- Лицо, оно, брат, только при первом знакомстве в глаза бросается. Потом привыкнешь, не замечаешь даже. И вообще - с лица не воду пить. Одной красотой сыт не будешь. Вон сосна - какое красивое дерево, а ягоды на ней не растут. Плоды-ягоды, брат, они все больше на кривых деревцах, - пустился Леня в философию. - Ты Нюре глянулся, как увидела, оробела даже. А если женщина при знакомстве оробела - все! Отныне ты хозяин, она - слуга!
Разглагольствования приятеля начали раздражать Байна-зарова, но он ничего не сказал.