Вошли в дом, зажгли лампу. Но у Янтимера в душе огня не затеплилось. В круглом Нюрином лице ничего вроде неприятного нет. Чуть заострившийся носик, выпуклый лоб, густые брови, припухшие губы и маленькие ушки - все по себе будто бы и мило, а вместе - чужие друг другу, в один облик не льнутся. Словно бы каждое было назначено разным людям, а их собрали и отдали Нюре. Бывают некрасивые лица, однако все в них свое: и кривой нос, и косой глаз, и скошенный рот, и вислое ухо. А тут вот как-то не сладилось...
Нюра, быстренько взбив тесто, спекла оладьев. Попили чаю.
- Водки нет, не обессудь, - сказала она. - Отраву эту и в дом не пускаю. Зареклась. Из-за нее муженек мой подурил всласть и пропал из дому.
- А где он?
- Не знаю. Перед войной уехал куда-то, мне не доложился.
Анна Сергеевна притушила лампу и, не стыдясь и не бесстыдствуя, начала раздеваться. Осталась в одной исподней рубашке. Янтимер вздрогнул. Она прошла за занавеску, гулко взбила перину, подушки, потом легла. Проскрипела железная кровать...
- Ну, иди же... свет погаси... - позвала женщина совсем незнакомым ласковым голосом. Янтимер вздрогнул во второй раз. А сердце свое выстукивает: нет, не та, нет, не та, нет, не та...
Янтимер, торопясь, путаясь в одежде, разделся и прошел за занавеску. Шероховатая, в "гусиной коже" рука обняла его за шею. "Лебедыш ты мой, ах, лебедыш, не дрожи, не дрожи... не бойся, - зашептала Анна. - Дурачок... дурачок ты мой, - погладила по волосам, - беленький мой, сладенький мой..."
...В какой-то миг, когда был еще в полузабытьи, Нюра положила голову ему на грудь и заплакала.
- Анна! - в первый раз Янтимер назвал ее по имени. - Ты что?
- Мне ведь не мужика надо. Если бы мужика только, вон и Ласточкин есть.