- Так вот, молодой человек, Таня уехала, и незачем вам больше сюда ходить.

Все-таки Юра пытается что-то сказать:

- Тане необходимо... закончить... школу. Понимаете? Комсомольская организация поручила мне...

А мать свое:

- Хватит! Каждый день...

- Что каждый день?

- Начала пропадать. И утром. И вечером...

- Да не бывала она у меня!

- Врете! Лопнуло мое терпение. Я так ей и сказала: пойду в школу и все расскажу!

- Что?

- Про ваши отношения!

- И после этого... Таня уехала? Значит, это ваша вина?

И тут же понял, что ответа он не дождется. Вот-вот она заплачет, закричит, и Юра услышит такое, после чего никогда уже не сможет заговорить с этой женщиной...

Он не помнит, как очутился за дверью.

Тетка с желтым лицом дежурила в коридоре. Она участливо посмотрела на Юру.

- Прогнала?

Тот кивнул.

- Не обижайся, - утешила она его. - Марья Ивановна не в себе...

Зашаркала к двери напротив, потянула юношу за рукав.

- Тебя как зовут?

- Юрий...

- Зайди, милок...

В комнате теснее тесного, мебели немного - кровать, стол да рыночный буфет, но вся комната загромождена разным хламом, всякими ящиками, картонками, футлярами из-под загадочных допотопных вещей.

- Заходи, заходи, голубь. Юрой, говоришь, звать... Так, так. А меня Прасковьей Семеновной. Садись.

На стуле тоже какие-то коробки из-под конфет. Юра присел на краешек.

- Серчает? - спросила Прасковья Семеновна, подразумевая Марию Ивановну. - Точила, точила дочь, вот и дождалась. Танюшка матери пуще огня боялась. Слова ни с кем не скажи. Она и не говорила с матерью. Со мной, с соседкой, говорила больше...

- А не говорила, куда собирается? - с замиранием сердца спросил Юра.

- Как не говорила! - невозмутимо ответила его собеседница. - Всеми переживаньями делилась, даже письмо оставила.