Помнишь, милая, не забудешь? Иринушка, помнишь?

Старое,  рваное  платьишко,  похолодевшие маленькие руки, и эта кроткая улыбка, и покрасневшие от холода, глиною запачканные ноги.

Николай  Алексеевич  снял  с  коромысла  ведра, внес их в сени, ласково Иринушку стал упрекать.

—   Иринушка,  Иринушка,  разве же так можно! На дворе так холодно, а ты ножек не обула.

Иринушка улыбается и оправдывается:

—   Такая  глина  липкая  и  вязкая, так башмаки пачкает, потом бьешься, бьешься, не отчистить. А ноги в воду опущу, сойдет глина.

— Так ведь холодно! — говорит Николай Алексеевич.

—   Так  что  ж,  что  холодно!  —   весело отвечает Иринушка, смеется и, легкая,  взбегает  по  шатким  ступеням, нарочно громко стуча по ним ногами, чтобы согреться поскорее, — Согреюсь, — говорит она весело.

Помнишь,  милая,  не  забудешь? Эту тесную, угрюмую квартирку, Иринушка милая, не забудешь?

Как забыть! Не забудешь. И хочешь забыть, да не забудешь.

Полусгнившее  крыльцо гнулось набок. Балясины перил пообломались, упали иные, кто-то сжег их в печке.

Старая крыша дала течь. Подстилали на чердак тряпки какие-то, корыто ставили, — а все же иногда и в комнате капало с потолка.

Доски  пола  шатались под ногами и скрипели жалобно и противно. От окон дуло.  В  одном из окон разбитое пополам стекло было склеено замазкою, чтобы не вставлять нового.

— Некрасиво, Иринушка, — говорил Николай Алексеевич. — Купим новое.

— Некрасиво, да спасибо, — отвечала Иринушка.

И смеялась.

Милая  Иринушка!  Хоть  бы раз ты его упрекнула! Хоть бы словечко укора ему  или  судьбе  промолвила когда-нибудь! Хоть бы заплакала когда, хоть бы, плача, пожаловалась, пороптала бы хоть немножко!

Никогда,  ни  разу  не  видел  Николай  Алексеевич Иринушкиных слез, не слышал ее жалоб и ропота, никогда!