— Ну что, Коля, теперь удобно тебе? — спросила жена.

— Очень. Спасибо, милая, — ответил Николай Алексеевич. — Уж ты не возись со мною, иди себе. Дети ждут, должно быть.

Но  прежде  чем  уйти, жена переставила с письменного стола на столик у дивана  наполовину  отпитый  стакан с кисловато-сладким зеленоватым питьем и раскрытую  книгу,  новый роман. Потом она простилась с Николаем Алексеевичем нежным поцелуем, сказала:

— Постарайся поспать до нашего прихода.

И ушла, легкая, веселая, благоуханная, по сукну прошуршала шлейфом, портьеру колыхнула у двери, ушла.

Николай  Алексеевич  смотрел  за  нею,  и глаза его благодарили, и губы улыбались  ласково.  Лихорадка мучила и нежила его, меняя ознобы и зной. Она напоминала  ему  о  другой,  которой  с  ним уже нет, и губы его улыбались и шептали:

— Помнишь, не забудешь? Милая Иринушка, не забудешь?

Были  слышны недолго слабые из-за дверей отзвуки веселых голосов в зале и в передней, донесся издали стук закрытой на лестницу двери, и стало тихо.

III

Николай Алексеевич остался один.

Он  взял  книгу.  Пробежал  несколько  страниц. Но скучно было читать и казалось  неудобно  держать  книгу  руками  из-под  пледа,  который при этом сползал с плеч и комкался под правым боком.

Николай  Алексеевич  положил  книгу  на  столик  и повернул выключатель стоявшей  на столике легкой лампы-качалки. Теперь кабинет был освещен только рассеянным,  отраженным  от  лепного  потолка  светом  двух лампочек люстры, прикрытой снизу тяжелым, темным щитом.

Николай  Алексеевич  закутался  пледом и погрузился в смутное, приятное состояние полудремы.