Отпустили его сразу, связываться с жалобщиком никто не захотел. Всё хозяйство и запасы, оставшиеся после Лукреции, Сёма оставил её родителям. Последнюю ночь он провёл у них и, крепко выпив, впервые назвал мамой и папой, приглашал в гости. - Если Лукреция найдётся, - шептал Сёма, размазывая слёзы, - я сразу возвращаюсь. Полтора года без сна, стоит лишь опустить голову на подушку, как мне чудится: шаги, она вплывает в раскрытую дверь, протягивает руки, зовёт. Я подскакиваю и жду, жду до рассвета... При виде такой любви тесть украдкой отирал кулаком слёзы, а теща, не стесняясь, плакала навзрыд. Лукреция в подвенечном наряде лукаво улыбалась со стены. * * * Израиль встретил Сёму холодным дождём. Через приспущенное стекло в такси врывался пряный, густой аромат. - Это апельсины, - пояснила мама. - Вокруг Реховота много старых садов. Ночью Сёма просыпался от порывов ветра. Пальма за окном шуршала, словно триста голодных мышей, попугай беспокойно ворочался в клетке. Кошмар с Лукрецией казался чужеродным, необязательным отростком его жизни, отсечённым лезвием границы. "Бедный Соломон, - думал Сёма, - куда ты попал, Соломон, где ты был?!" Язык у Сёмы не пошёл. Болтать на бытовые темы он научился довольно быстро, но чтение и письмо так и не сумел преодолеть. Трезубцы и клыки букв вызывали у него тревогу. Через несколько минут страница расплывалась, черные прямоугольники слов и белые промежутки между ними складывались в причудливые фигуры. Он пытался уловить знакомые очертания, но ничего, кроме неровных полос, напоминающих рельеф бетонной стены, не приходило в голову. Через час занятий в комнате появлялся человек - невидимка. Он доставал из кармана невидимый молоток и начинал заколачивать невидимые гвозди в переносицу непонятливого ученика. Сёма закрывал учебник и уходил на улицу. Мама была права - с апельсинами в Реховоте всё обстояло благополучно. Приземистые деревья росли вдоль тротуаров, словно шелковица в Кишинёве. Темно-зелёные, чуть тронутые оранжевым плоды напоминали неспелые помидоры.