- Балагуры, - шептал он, выкручивая мокрое платье. - Кукрыниксы хреновы! Несколько раз он просил Сагит перевести непонятную надпись, но она только смеялась и стыдила Сёму: - Опять ангелы оставили тебе весточку, а ты не можешь прочесть... Почему Кукрыниксы, Сёма тоже не мог объяснить. Да он и не задумывался над этимологией, ему просто нравилось вытирать окна собственной машины, щуриться от утренней свежести в собственном садике и шептать это длинное, курчавое слово. Он даже обучил ему попугая и тот регулярно нарушал покой субботнего ужина раскатистым щёлканьем: - Ку-кррррры-ник-сы! Ку-кррррры-ник-сы ! - Чего он хочет? - спросила в конце концов Сагит. - Сколько раз можно повторять одно и тоже? Сёма улыбнулся. - По-русски это означает - я люблю тебя. А повторять такое можно всю жизнь. Сагит провела пальцем по прутьям решетки, и они зазвенели, словно маленький колокольчик. - Какая славная, сообразительная птичка. И совсем непохожа на своего хозяина... Сомнение - вот подлинный враг любви. Горе тому, кто приоткроет для него дверь; бес упрёков и подозрений никогда не насыщается до конца. На триста шестьдесят пятый день у Сёмы прошёл насморк. Его вечный, несгибаемый тонзиллит внезапно исчез, иссушенный теплом домашнего очага. Вал запахов, не сдерживаемый фильтром соплей, обрушился на незащищённые ноздри. Мир приобрёл ещё одну координату, дополнительную степень свободы. Принюхавшись полной грудью, Сёма обнаружил, что окружающая его действительность пахнет хильбе. Горьковато-острую кашицу из перетёртых зёрен этого растения его новые родственники употребляли с необычайным рвением и упорством, словно им платили отдельно за каждый съеденный килограмм. Сама по себе кашица излучала довольно аппетитный и сравнительно безобидный запах. Расплата наступала через несколько часов: внедряясь в организм, хильбе начинало благоухать совершенно специфическим и далеко не аппетитным образом. Одежда, несмотря на многочисленные стирки, продолжала источать тончайшее зловоние, напоминающее запах давно немытого тела.