Несбывшиеся обещания, намёки, так и оставшиеся туманными, непонятые шутки из прошлой, городской жизни приобрели в его глазах неожиданную глубину. От вида случайно обнаруженной старой школьной тетрадки начинало щипать в носу и перехватывать горло. Он подолгу стоял у окна, разглядывая бурые полосы штакетника. Любовь ко всему возможному, так и не ставшему реальным, мешала говорить и пробивалась через глаза непрошеными солёными каплями. Густая, глубокая тень от забора была однозначной и недвусмысленной, как и свет фонаря, скрипевшего по ночам на столбе перед калиткой. Вещи и понятия, не определяемые одним словом, стали раздражать и бесить Сёму. Через два месяца пришло письмо из Реховота. В конверт была вложена фотография: отец с матерью снялись на фоне деревьев, усыпанных крупными, ярко-оранжевыми апельсинами. - Есть их мы уже не можем, - приписала мама на обороте фотографии, - перед сном ходим в соседний сад и нюхаем до головокружения. На следующий день Сёма начал перестраивать подвал. Собственно, он давно всё обсудил с женой и даже приготовил необходимые материалы. - В деревне надо жить по-деревенски, - сетовала Лукреция, пытаясь запихнуть очередную партию яиц в холодильник. Благодаря её стараниям, кусочек земли вокруг дома постепенно приобретал вид приусадебного участка нормальной молдавской семьи. Увы, хранить излишки вырабатываемой продукции было совершенно негде. Погреб в доме оказался миниатюрным, места хватило только для кадушки с квашеной капустой и бочки солёных огурцов. Банки с "закруткой" стояли вдоль стен спальни, связки чеснока и лука свешивались с потолка кухни. - Кто это будет есть? - удивлялся Сёма, разглядывая разрастающееся добро. - Куда нам бочка огурцов? - Не волнуйся, Соломон, - деловито отвечала Лукреция, - лишнее продадим. Мужа она любила называть полным именем; сочетание Соломон и Лукреция казалось ей возвышенным и необычным. Сёма представлял её в чёрном плюшевом жакете, торгующей на базаре живыми курями, и ему становилось лихо.