Собрались быстро, тем более, что собирать после бесед с ответственными работниками отдела виз и регистраций было почти нечего. Перед отъездом устроили отвальную. Отец сам позвонил Сёме и пригласил приехать. Имя Лукреции в разговоре не упоминалось. На проводы собралась вся многочисленная родня. Надышали, накурили и наговорили столько, что холодец, в синих тарелках из толстого китайского фаянса, не выдержал и растаял. Сёма остался ночевать и утром поехал с родителями на вокзал. Мама плакала, отец молчал и покусывал губы. Сёма сжимал в руке ручку клетки с попугаем и тоже молчал. Только глупая птица, не понимая важности момента, скакала по жердочке и, ошалев от света и воздуха, орала дурным голосом: - На Белград, на Белград! Проводница попросила отъезжающих войти в вагон. Мать неуклюже вскарабкалась по ступенькам; отец помогал ей, деликатно поддерживая поясницу. Сёмино сердце сжалось - он вдруг увидел, что они совсем уже не молоды. - Куда же вы? - спросил он, безрассудно надеясь все изменить в последнюю минуту. - Может, останетесь? - От позора, - сказал отец. Мать промолчала. Сёма подал ей клетку и заплакал. Поезд дёрнулся и со скрипом двинулся с места. - Оставь себе, - закричала мама отталкивая клётку. - Оставь его себе! Несколько дней Сёма ходил сам не свой. Лукреция пыталась его растормошить, пускаясь на всякие женские хитрости и уловки. За два года супружества она раздобрела, округлилась, кожа выздоровела, и от красноватых бугорков осталась лишь россыпь темных точек, словно кто-то тыкал ей в лицо плохо смоченным химическим карандашом. То ли арсенал ласк оказался недостаточно разнообразным, то ли средства были по- деревенски безыскусны и прямолинейны, но Сёма продолжал грустить. Клётку с попугаем он повесил в тёмном чулане, и дважды в день, когда Лукреция наливала ему воду и подсыпала корм, дом пронизывал призывный клич: - На Белград, на Белград! Жизнь представилась Сёме расписанной до самого конца. Уют и спокойствие определённости пугали и притягивали одновременно.