- Ничем я не расстроен, - буркнул Терехов.

- Ты обиделся? - спросил вдруг Олег.

- На кого?

- На меня и на Надю... Мы ничего не сказали...

- Какие тут могут быть обиды!

- Я ведь вижу...

- Слушай, перестань! - раздраженно сказал Терехов.

Он даже сам удивился, что может говорить таким неприязненным, даже враждебным тоном с Олегом, как с чужим, и, смутившись, протянул ему ермаковский приказ.

Олег рассмотрел листок и покачал головой:

- Да-а-а... Большой начальник...

Терехов подошел к стулу и стал надевать рыжую ковбойку. Ковбойка была сшита из грубой, шершавой ткани, способной пойти на мешки для гвоздей. Он надевал ее лениво, потому что спешить было некуда.

- Слышал радио? - сказал Олег. - Было новое покушение на де Голля.

- Страшно меня волнует де Голль, - сказал Терехов.

- На этот раз хотели из пулемета...

- А-а! - Терехов поморщился. - У французов все серьезное кончилось в девятнадцатом веке. Теперь осталась одна оперетта.

Он ворчал, словно злился на французов, словно всерьез верил, что им осталась одна оперетта. А злился он на себя, потому что соврал Олегу, да и себе самому, - вовсе не ермаковский приказ был причиной его расстройства.

- Вот и все, - Олег взял набитый чемодан и пошел к двери. - Слушай, приходи к нам. И Надя просила. А то будешь скучать. У нас веселее...

- Вам теперь хорошо, - сказал Терехов.

- Да, нам хорошо, - сказал Олег. И вдруг щека его снова задергалась.

Он быстро открыл дверь и сказал уже с порога:

- Я не прощаюсь. Ты заходи...

- Ладно...

Терехов застегнул длинную, как удар рыцарского меча - от шеи и до пояса, молнию лыжной куртки, причесался - перед зеркалом поводил янтарной полиэтиленовой щеткой по мокрым волосам, и надо было идти в столовую. Он сунул в карман листок с приказом Ермакова и пять серебристых канцелярских кнопок.

2

Дождь усилился, и Терехов по армейской привычке двигался к столовой короткими перебежками - от сосны к сосне. По дождь был нахальный, и капли его прыгали за шиворот.