Если бы Смирнов ударился во власть, это было бы для него равносильно тому, что из него сварили суп. Плохой. Ничего нелепее быть не может...
Смирнов не мог понять: как так, почему наш президент не подсчитает и не возьмет на себя лично хотя бы один процент тех бед, которые свалились на страну? Сорок три миллиона человек находятся ниже черты бедности; один процент от этой цифры - четыреста тридцать тысяч. Вполне достаточно, чтобы ужаснуться, сказать вслух: "Больше не буду!" Нет! Ни слова! За прошлый, девяносто восьмой год в стране двадцать семь тысяч человек, читал Смирнов, покончили с собой. Один процент - двести семьдесят человек. А это - как?
Президент наращивает правоохранительные учреждения, всяческие службы безопасности - это чуть ли не самое излюбленное его занятие, но кто поставляет преступников? Да государство же и поставляет: перед голодными людьми возникает выбор - или умирать, или идти на преступление... Ради своих детей.
И при всем при том Смирнов не хотел бы быть ни немцем, ни американцем - только русским. Только им. Особенно после того, как Галактика представилась ему во всей своей красоте и мощи.
Во сне?
Ну и что, это даже логичнее.
Итак, русский человек удостоен видом Галактики. Но все-таки почему русский? Потому только, что Смирнов никем другим - ни американцем, ни французом, никем-никем другим - и представить себя не мог. Не мог и не хотел. Не дано Смирнову было сообразить, как это, положим, так: у Пушкина, Достоевского, у Толстого - один родной язык, а у него, у Смирнова, родной же, но другой?
Собственно говоря, думал Смирнов, жизнь состоит из двух количественно неравных частей: из жизни как таковой и из ее изображения. Что касается части первой, так его страна была нынче где-то на задворках, но вот часть вторая...