"Девоньки,- сказал Рубин,- с особенным удовольствием пригласил бы вас в гости. Можно сказать, мечтал всю жизнь. Но войдите в наше положение". "Мы не будем мешать. Мы в другой комнате будем сидеть". "Все понятно. Не в том дело. Мы сами идем в гости". "Ну и что?" "Да и Зина, мне кажется, не очень расположена". "Зинуля? Да она только и мечтает. Правильно я говорю?" "Ладно болтать-то". "Все понятно. Давайте, милые, так договоримся. Мы сейчас быстро сходим пятнадцать минут, не больше. Потом возвращаемся и идем вместе. Вы пока погуляйте!" - крикнул он, поднимаясь на крыльцо, и больше их не было, пучина сомкнулась над ними. В тускло освещенной, шаткой коробке лифта Шурочка разулась, держась за провожатого, вставила ноги в узкие туфли на шпильках. Кабина доехала до последнего этажа и с лязгом остановилась. Дом был повышенной категории, как тогда выражались, другими словами, не совсем новый, согласно правилу: чем новее, тем хуже,- с широким лестничным пролетом, с просторными темными площадками. В полутьме поблескивали высокие обшарпанные двери жильцов. Илья Рубин трижды нажал на кнопку, в недрах квартиры продребезжали три звонка, два коротких и один длинный, издалека слабо отозвался собачий голос, подкатился к дверям, прислушался, пролаял снова свой вопрос. "Он сейчас скажет, что не ждал нас. Не обращай внимания".

"Какими судьбами, кель сюрприз!- вскричал Олег Эрастович.- А я уж, признаться, и надежду потерял!" Человек, чье имя здесь уже промелькнуло, стоял, держась за дверную ручку, как будто готовый тотчас захлопнуть дверь: это был господин лет пятидесяти, а может быть, семидесяти, малорослый и чрезвычайно импозантный: в голубых усах, остренькой эспаньолке, с холеным мясистым лицом, густобровый, в косо надвинутом лиловом берете на седых кудрях и в пенсне, которое, несколько подбочась, если можно так выразиться, сидело на его породистом носу. Одет был в домашнюю вязаную кофту, на жилистой шее - лазоревая в темный горошек собачья радость, на ногах шлепанцы, отороченные собачьим мехом.