- Ты... ты... веришь?

Старший лейтенант распахнул блеклую госпитальную куртку и оттянул застиранный тельник. На его худой впалой груди висела маленькая иконка.

- Перед отъездом ночью жена повесила, сказав, что пока Божья Матерь со мной, я буду жить.

- И ты... веришь?

Виктор испытал внезапную брезгливость, что чуть ли не поп оказался рядом.

Потом, куря, они сидели на госпитальной лавочке. Большие черные тучи закрыли окружающие долину горы.

Дождь из редких и крупных капель постепенно превращался в ливень. А офицеры, промокая насквозь, все сидели на лавочке, и Егоров слушал Андрея, который, держа его за запястье тонкой горячей ладонью, все говорил и говорил:

- Сначала не очень, а потом, когда из таких передряг выкарабкивался поверил. - речь его все убыстрялась. - Я не то, чтобы в Бога поверил, нет. Я поверил в то, что какая-то сила меня оберегает, спасает и делает все для того, чтобы я вернулся домой, к семье. Ведь я так люблю жену и девочку! И я верю, что вернусь. Обязательно вернусь! И попрошу у жены прощения за то, что я когда-то ее обижал. Тебе, может, покажется смешным, но у меня в партийном билете под обложкой на листочке еще и заклинание есть, которое мне жена написала. Это ерунда, Витька. Не верю я в это! Но все-таки... Я никогда не выкину этот листок! Потому что... потому что... считаю: пока он со мной, у меня все будет в порядке. Как меня умоляла жена не выбрасывать ни записку, ни иконку! Я смеялся тогда. А сейчас ни за что не выкину! Обязательно вернусь домой! А потом мы заживем! Знаешь как? Э-э, брат, ты даже не представляешь, как мы заживем!

- Тебя ждет кто-нибудь?

- Родители.

- А еще?

- Нет, никто.

- Странно, - удивился артиллерист.

- Ничего странного, - соврал Егоров. - После училища, сам понимаешь, войска, а оттуда месяцев через восемь - сюда. Какие у молодого лейтехи, который от подъема до отбоя в части, и особенно в выходные, могут быть личные дела?