Когда свою любовь и бедную свободу

Я положил у милых ног твоих.

Я не люблю тебя, но, полюбив другую,

На сотни мук я б осудил себя

И, как безумный, я и плачу, и тоскую

Все об одном: я не люблю тебя".

И подпись: "Клюшников". Да кто же он такой,

Обвивший крест у Южного залива?

Но как ни напрягаю разум свой,

Я многого не вырву из архива!

Да, при Белинском был такой поэт,

Одна из звездочек его плеяды,

Его и в словарях искать не надо,

И в сборниках его, конечно, нет,

Но кости, погребенные в могиле,

Его стихов, конечно, не забыли.

А тишина! А тишина кругом!

Лишь зелень утомленная, да море,

Да девушка на камне гробовом,

Парящая в оранжевом просторе,

Да власть стиха! Немного лет назад

(Немного лет, раз есть стихи из Блока),

Стихами отправляли в Рай и в Ад,

И грозен был тяжелый ямб пророка.

Стихами убивали, и стихи

Врезали в мрамор, как эпиграф к смерти.

Их не стирали ни дожди, ни мхи,

Не заслоняли ни кресты, ни жерди.

Был стих суров, как воинский приказ,

И в оный день отчаянья и гнева

Он прогремел, и даже Бог не спас

Его лучом пронизанную деву,

А был ли то литературный жест,

Слеза ли Демона пробила камень,

Ей все равно: над ней разводит крест

Недоуменно белыми руками.

Спускаюсь вниз - закат уже погас,

Знакомая актриса в пестрой шали

Идет навстречу: "А мы ждали, ждали,

Мы совершенно потеряли вас."

Гляжу на губы, на лиловый грим,

На тонкие и выспренные брови:

"Там на горе..." Мы долго говорим

О странной ненавидящей любови.

Когда искусство превратилось в кровь,

Тогда собьешься и не скажешь сразу,

Где жест актера перешел в любовь,