Может быть, выпишем этот журнал, а? И я пошла на почту. Я встретила Ромку вечером в июне, и он впервые повел меня к себе домой. Мы прошли по коридору мимо кухни. У раскрытого окна по-прежнему стоял табурет. Улицы сквозь решетку было не видно, потому что со дня смерти старухи сирень разрослась и почти полностью закрыла двор. Она закрыла двор своим цветением, потому что окно стало не нужно. Некому было в него смотреть, некому было сидеть на табуретке и выглядывать красный платок почтальонши. Кухня опустела. - Вы больше не делаете рябиновые настойки? - спросила я. - Отцу вот так, - и Ромка провел рукой по горлу, - вот так хватает водки. А я не умею. Да и незачем. - Где мои бусы, Ромка? - вспомнила я. - Помнишь, такие синие стеклянные бусы? - Они порвались. Его комната была маленькая, красная. Красные ковры на трех стенах, и четвертая стена - окно с красными узкими шторами. Между ними оставалась щель, в которую лился красноватый вечерний свет. - Что у тебя было с тем парнем из десятого класса? - небрежно спросил Ромка. - Он приезжает в школу с "Нахимовского проспекта". Как его зовут? Но я ничего не ответила. Я молча легла на его постель, увидела розоватый потолок, а потом его лицо с расширенными глазами, склонившееся надо мной. Он молча стал расстегивать рубашку, и когда ее края уже совсем разошлись, показав плечи и впалый живот, и он уже совсем хотел ее скинуть, я сказала: - Не надо. Ты знаешь, Роман, мне тебя не надо...

II

Ялта Лето долго не держится в памяти - слишком много было зимы. Я помнила прошлое лето ясно и без сожаления, а чтобы вспомнить позапрошлое лето, нужно было сделать усилие, но усилие делать не хотелось, точно так же как ничего не хотелось вспоминать. Весной я поехала с "Пражской" в Серебряный переулок. Было начало марта - то время, когда снег еще полностью не сошел, а только глухо ухнул и черной коркой прижался к земле. Почти во всех домах форточки в окнах оказывались раскрытыми, и даже несколько окон распахнулись наружу в пронзительный, но уже весенний холод.