Я шла по Арбату мимо замерзших продавцов гжели. Они грелись у раскрытых дверей кафе. От холодного воздуха белое стекло с синим рисунком казалось прозрачным. Синее на белом, - как будто бы эти маленькие безделки на раскладных столиках выпили остатки зимы вместе с холодом и ослепительным снегом. Я прошла мимо разбитого дома, прислонившегося к Вахтанговскому театру. От здания остался только фасад с пустыми окнами без стекол, подпертый с жилой стороны огромными шестами. Казалось, что театр переходит в огромную декорацию, которая из-за своих размеров не уместилась на сцене. Я посмотрела на театр, простилась глазами с продавцами гжели - они отвели взгляды, отпуская меня, - и шагнула в Серебряный переулок. В Серебряном переулке оказалось очень тихо, но не было абсолютной тишины, и даже не из-за того, что сюда врывалось бурление Арбата или доносились звуки проезжающих машин, а оттого, что одно из окон на втором этаже было раскрыто, но сама комната виднелась неясно - только полоска обоев, белых, в синих всполохах. - Ты ничего не понял, - вырвался из окна голос, - ничего! В ответ что-то зазвенело. - Ты разбил... - послышался тот же голос. Но что именно разбил, так и осталось внутри комнаты. Этот болезненный картавый голос, вырвавшийся в весенний воздух улицы, принадлежал моей матери... Еще с утра бабка упрашивала меня поехать в Серебряный переулок. - Умоляю тебя, Зоечка, - говорила она, - съезди, что тебе стоит? Я молчала и с любопытством смотрела на нее. - У нас кончились деньги, - и как доказательство протягивала мне пустой кошелек. - Я бы поехала сама, но ты же знаешь, как тяжело мне в метро... А потом, может быть, ты хочешь забрать оттуда свои вещи? Помнишь, ты собиралась? - Помню, - согласилась я. На лице бабки загорелась надежда. Она даже покраснела. - Ну так что? - ласково спросила она. Я засмеялась... Я поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. - Это они, - услышала я голос матери, и что-то в ответ произнес голос отца, но я не разобрала что.