День проходил еще кое-как в работе, а ночью - сплошные кошмары. Я забирался под одеяло и дрожал, даже не фигурально, а самым обыкновенным образом. Чего только мне не мнилось. Остановилась внизу машина - за мной. Дверь хлопнула - за мной. Я не трус, Иван Васильевич. Но мне было до слез обидно, что вот так глупо, с первого раза... Но вот однажды иду на работу, поднимаюсь по лестнице и глазам своим не верю: два молодца в форме и один в штатском ведут под белы ручки нашего героя, то есть самого Рудольфа Матвеевича, бледного, без очков. Я посторонился... И даже, кажется, поздоровался, но он меня не заметил, а один из молодцев буркнул мне: "Не путайтесь под ногами". Поднимаюсь в приемную, там как после погрома: ящики столов вынуты и стоят на полу, бумаги рассыпаны, а у окна в углу плачет Валентина

Михайловна. Я, разумеется, к ней: "Валентина Михайловна, что случилось?" Она платочком глаза промокнула и смотрит на меня строго: "Рудольф Матвеевич оказался британским шпионом. Не могу себе простить, рядом была, а не заметила". Я, конечно, - Запятаев подмигнул радостно, - с удовольствием стал ее успокаивать, мол, не переживайте, ведь еще ничего не доказано, все еще может разъясниться. Ведь Рудольф Матвеевич, кажется, в Англии никогда не бывал. Тут она как завизжит: "Что значит кажется! Что значит не бывал? Вы что же, нашим органам не доверяете?" Мне же пришлось заверить ее, что доверяю. Прошло сколько-то времени, и в газетах - вы, может быть, помните - появилось сообщение о суде над врагом народа Галчинским. Говорилось, что под тяжестью предъявленных улик подсудимый полностью признал, что во время Пребывания в Англии он был что? За-вер-бо-ван.

Тут Запятаев замолчал, задумался, и Чонкин, решив, что рассказ окончен, пробормотал что-то вроде того, что, мол, да, бывает, и взялся за метлу, но Запятаев его остановил:

- Нет, вы послушайте, что было дальше. Свалив Гал-чинского, я ободрился. Я понял, что выбрал правильный путь.