- Когда мне бывает трудно, - сказал бывший профессор марксизма-ленинизма Зиновий Борисович Цинубель,

- я всегда читаю Ленина.

- Легче становится? - спросил кто-то.

- Напрасно иронизируете, - отозвался Цинубель. - Когда-нибудь вы поймете, что у Ленина есть ответы на все вопросы.

- А за что сидишь, батя? - спросил Чонкин пана Калюжного.

- А бис його знае. За якийсь процкизм, чи шо, - беспечно ответил Калюжный.

- И давно?

- Та давно. 3 тридцать четвэртого року. Только раньше я сыдив за воровство, за мошенничество, за бродяжничество, а теперь ото за процкизм.

- А на волю хочется? - спросил Чонкин.

- На волю? - удивился Калюжный. - Ни. А шотам хорошего?

- Как?.. - всполошился Чонкин. - Дак как же чего хорошего? Ну, там... это... солнышко светит, птички поют.

- А на шо тоби та птичка? Шоб вона тоби на голову какнула?

Чонкин растерялся и не знал, что ответить.

- Ото ж уси кажуть: воля, воля, - развивал свою мысль пан Калюжный, а разобраться, так вона никому и не нужна. Туттэбэ утречком разбудылы, несут баланду. Много чи мало, а принесут. А на воли хтотоби принесе?Та них-то. В мене жинки немае, а сестра пише письма. Цей пид поезд попав, другий от пьянки вмер, третий утонув, четвертый ще шось... И це ж только в мирное время. А колы война, то ще хуже. Тут свистить, тут бабахае, та ты шо! У тюрьми луче. Тут люды яки сидять - профессура! А на воле шваль одна осталась, ей-бо!

Пан Калюжный еще долго убеждал Чонкина в преимуществах тюремной жизни, вдруг неожиданно смолк на полуслове и захрапел.

Чонкин повернулся на другой бок, лицом к Штыку, подтянул к подбородку колени, накрылся свободной полой шинели, полежал - неудобно. Спина прикрыта, перед открыт, в грудь дует. Лег на спину, попробовал обе полы на себя с двух боков натянуть, опять на все не хватает. Лег на левый бок, спереди шинель на себя завернул, спина мерзнет. А пока вертелся, шинель снизу сбилась в один комок, пришлось опять на карачках ползать, вызывая неудовольствие у пана Калюжного и Штыка.