- За гвоздь зацепился, - сказал Штык.

- Штык! - окликнули его снизу - Отвали, падло, не мешай человеку. Давай, Чонкин, трави, не тушуйся

- А ну вас! - махнул рукой Чонкин.

Он обиделся, замолчал и, встав на карачки, долго расправлял шинель на узком пространстве между Штыком и паном Калюжным. Его звали, ему обещали больше не перебивать, его упрашивали, он не ломался, он просто молчал, думал. Защищая свой пост, он не знал, что совершает что-то особенное. А теперь по интересу слушателей и даже по их недоверию понял, что совершил что-то особенное и даже по-своему выдающееся, а вот не верят, и некому подтвердить.

Народ в камере был разношерстный. Некий индивидуум, которого звали почему-то Манюней, сказал Чонкину

- За дезертирство это тебе сразу вышку дадут, расстреляют

- Манюня! - окликнул его востоковед (в Долговской тюрьме были люди самых диковинных профессий) Соломин. - Перестаньте пугать человека.

- Да я не пугаю, - возразил Манюня. - Я говорю: раз дезертирство, значит, вышка. Это если б он, скажем, в самоволку пошел или, допустим, от эшелона отстал, ну тогда, конечно, можно бы ограничиться штрафной ротой, а когда дезертирство, да еше с сопротивлением властям, тут уж без вышки никак... - Манюня помолчал, подумал. - Ну, вообще-то сейчас расстрел гуманный. Раньше-то было как. Раньше тебя выводят во двор; отделение с винтовками, прокурор, доктор. Приговор читают, глаза завязывают, потом командуют. "Отделение, приготовиться!" Жуть! Теперь все не так. Теперь гуманно. Повели тебя, скажем, в баню, а по дороге - бац в затылок, и все. Охо-хо! - зевнул он. - Поспать, что ли.

Народ еще крутился на нарах, переговариваясь о том о сем, перекидываясь шуточками. Грузин Чейшвили рассказывал, как на воле жил сразу с двумя певицами. Другой голос излагал длинный и скучный анекдот, вся соль которого заключалась в том, что в нем действовали русский, еврей и цыган.