Почему-то больше всего обидел Софью ее собственный портрет в журнале "Шпигель", снабженный корректной подписью: "Ее Императорское Величество Софья Вторая". Надпись такого содержания Софья по-немецки вполне разобрала, но какое право они, помещая этот портрет, имели вообще свой журнал печатать на немецком языке, а не на понятном русском, или, на худой конец, на французском? Софья не знала о том, как аккуратно вынуты из ее папок все листочки с малейшими упоминаниями имени Павла Романова, ее единокровного брата, ибо лично предиктор Клас дю Тойт грозил всеми казнями египетскими всему цивилизованному миру, если Софья Романова с подобными материалами познакомится раньше времени. Марсель-Бертран Унион нечаянно упустил только рисуночек геральдического щита с портретом Павла, но его Софья увидела до пресс-конференции, а после нее, слава Богу, эту мерзость начисто забыла.

К часу ночи Софье все зарубежные журналы настолько надоели, что она решила заснуть, - но спать не хотелось. Она стала дергать за шнурок, чтобы дали снотворного, - появился восточный мальчик, снотворное принес, но оно не понадобилось, Софья обошлась мальчиком. Хорошо отоспалась, а наутро обнаружила возле своей постели поднос с горячим завтраком; на том же подносе лежал и билет на самолет до Лондона. Мальчик явился по первому звонку и сразу подтвердил, что и он в Лондон летит, и мэтр Унион, - больше подтвердить ничего не успел, он был изящен и ласков, Софья самое такое вот больше всего и любила, и она спешила хоть немного угасить свою жажду, сравнимую лишь с той, что мучит человека, заблудившегося в Сахаре. Мальчик не противился.

Софья успела еще немного поспать, а когда проснулась, Унион доложил, что вещи уложены и можно ехать в аэропорт. На вопрос - где мальчик? - он только пожал плечами, видимо, мальчик в свиту Софьи не входил.