- Вишь, шатает его. Ты, может, подумаешь - пьяный он! Нет, не пьяный, а ночи не спит, - все на реке, на сеже, сидит - рыбачит. Снял у мужиков воды в кортома*, вот тут повыше омутов. Мамка, Дарья Ивановна, говорит: "Не снимай", а он не послушался: "Сниму", - говорит. Пять рублей отдал. А рыба, слышь, и нейдет к нему... Вот он и старается...

______________

* В аренду.

- Да он тебе тятька, что ли? - спросил я, удивляясь, что она зовет мужика то тятькой, то по имени и отчеству.

Девочка не ответила. В это время рыбак, немолодой, угрюмого вида, подошел уже к нам; не скидая сетей, он остановился, посмотрел на меня отяжелевшими от бессонницы глазами и спросил:

- Чьи будете?

- Нижегородский, - ответил я. - Мне бы переночевать.

- Можно. Ступай, когда так, за мной.

И он пошел вперед, все так же спотыкаясь на ходу, будто вот-вот свалится и заснет у тропинки.

- Опять ни одной рыбешки не поймал, - сказала девочка. - Мотри, свалишься еще...

Мужик промолчал. Мы вошли в улицу небольшой деревнюшки. Окна ее смотрели на реку, а задворки подходили вплоть к лесной опушке.

"Глухой, медвежий угол", - подумал я невольно, взглядывая на своего сурового провожатого.

Хозяйка Дарья Ивановна встретила нас, впрочем, очень приветливо и радушно.

Это была совсем еще молодая на вид женщина, с ласковыми, спокойными приемами и добрыми красивыми глазами, в которых по временам, когда она взглядывала на дремотного мужика, искрилась лукавая усмешка, как и у девочки. Степан Федорыч как-то уныло уселся на лавке и клевал носом.

- Много ли наловил? - спросила хозяйка и переглянулась с девочкой; обе при этом улыбнулись. - Эх ты, горе-рыбак! Слушался бы меня, лучше бы было.