Ну, вот уехал мой Степан Федоров в лес, одна я ноченьку ночевала, одна-одинешенька с теской со своей... Лежу на полатях, - спать не сплю, все думаю. Только слышу - мимо избы прошел кто-то. Слушаю-послушаю, нет будто никого. Да вдруг кто-то в оконце стукнул раз и другой. Подошла я к окну, ночь лунная, ясная, на траве каждая тебе росинка видна, а под окном никого...

Упало у меня сердце, отошла я от окна - к стенке прислонилась. Вдруг рука опять, да по стеклу, тихонечко стук-стук. Я к окну - гляжу: у стенки кто-то жмется, хоронится. Присела я на лавку, - господи, что такое? А сердце-то колотится... Ну вот, ровно в ту ночь, когда Мишанька приходил. Встала я, перекрестилась и говорю:

- Кто тут хоронится? Выходите, коли добрые люди!

Выходит тут перво-наперво наша деревенская старушка к окну. "Не бойся, говорит, Дарья, не с худым пришли". А та все жмется... И вижу я - у той полотенчиком на груди ребеночек подвязан... Господи батюшка! Потемнело у меня в глазах, ноженьки задрожали, руками за лавку держусь, - а то бы упала. Вспомнила свово Мишаньку... Думаю: "Вот она, судьба ко мне идет". Замуж шла, - где тебе: далеко этакого страху не было.

Подошла наша женщина к окну. "Пусти, говорит, Ивановна".

- Пошто, говорю, вас ночь-полночь в избу пускать?.. - Ну, да сама все-таки дверь отворяю, огня не вздуваючи, - только месяц полный в окна светит. Переступили они порог, а я стою перед ней, перед девкой-то, ни жива ни мертва, ровно казнить-миловать она меня пришла. И стыдно-то мне, и страшно-то, и боюсь: ну, вдруг возьмет да уйдет она от меня? А младенец-то спит у ней в полотенчике - не слышит...

Ну, женщина наша и говорит ей: "Кланяйся, девка, в ноги!.."

Поклонилась она мне в ноги да у ног ребеночка положила, припала к нему, плачет. Подняла я ее, ребеночка принимаю; горит у меня в руках, не знаю брать, не знаю - не брать... И она-то... сама отдает, сама держит... и обе мы плачем...

Ох, и помню я, добрые люди, ту ноченьку месячную, не забыть мне ее будет до конца моей жизни...