Жаркий полдень 24 апреля. Где-то еще не сошел снег полностью, журчат холодные ручьи, едва показались первые листочки на деревьях, а здесь, в Андижане, уже давно отцвел урюк и сегодня знойно по-летнему, жара под тридцать.

Узкая улочка, дома без окон, высокие дувалы, и все одного цвета, цвета глины, — и дома, и дорога, и дувалы.

Возле дома под номером семь остановилась светлая «Волга», запыленная, со следами дальней дороги и с алма-атинским номером. Из машины вышел водитель в мокрой, мятой на спине рубашке, усталый, потный, и постучал в калитку. Низкая калитка прикрыта плотно, будто впаяна в косяки, доски пригнаны без единой щелочки. Дувал идет поверху, и калитка будто вмазана в глиняную стену.

Стучал он долго, наконец калитка приоткрылась, и черноглазая женщина в платке до бровей и в пестром платье, увидев незнакомого русского, испуганно спросила:

— Кого надо?

— Керима надо.

— На работе.

Женщина хотела прикрыть дверь, но водитель придержал ее рукой.

— Минутку. У меня к нему важное дело. Я из Алма-Аты, мы с ним договаривались. Где он работает, как мне его найти?

— Дочку пошлю, — сказала женщина, — сам придет.

Женщина закрыла дверь так же плотно, как она и была закрыта. Водитель постоял немного и вернулся в машину.

Город как город, асфальт, этажи домов, заводские трубы, а здесь тихая улица, глухая, стены вдоль нее будто крепостные, вся жизнь внутри.