Участковый милиционер вынул из папки чистый лист и стал писать протокол, посматривая на мертвых самоубийц. Писал он долго, часа полтора. Закончив и поставив дату и подпись, он убрал протокол в кейс, сел на него, вынул из кобуры пистолет, зажмурился с отчаянно-счастливым выражением, и разнес себе голову выстрелом.
На пустыре стало тихо, грустно и неуютно. Вечерело, и давно пора было обедать, но никто не разводил костра, не шутил, не смеялся и не пел песен, потому что все тридцать человек были мертвые, а мертвые не обедают и песен не поют. Всю ночь палатки простояли пустыми, в угрюмой тишине. Никто не занимался в них любовью, потому что мертвые любовью не занимаются.
А ближе к утру произошло вот что: зарезавшийся ножом зашевелился и неожиданно встал, беспокойно озираясь. Он вынул нож из груди, отряхнулся и пошел срезать с деревьев и столба гроздья с повешенными. К нему присоединился помогать второй, тот что зарезался бритвой. Застрелившиеся ползали по палатке, собирали куски черепа и клочья мозгов, заправляли в голову. Отравившиеся обильно рыгали огненно-кислой отрыжкой, мотали головами и полоскали рты. Четырем утопленникам помогли вылезти из бочки, отхаркать воду из легких и переодеться в сухое.
Люди приводили себя в порядок, укладывали вещи, суетились, готовясь разъехаться по домам, и стыдливо избегали соприкоснуться взглядом. Никто из них не радовался неожиданному воскрешению, наоборот, все пребывали в глубокой и непонятной печали.