- Не задавит, - сказала Вера, - это он так, шутит он.

- Шутит, шутит! - закивала бабка, будто бы обрадовавшись тому, что Колокольников с ней просто шутит.

Творожиху Вера не любила, приторные ее слова и заискивающие взгляды терпела с трудом, и в другой день с удовольствием бы помогла Колокольникову поиздеваться над этой семечной предпринимательницей, что-нибудь выкинула бы озорное да ехидное, но нынче, после слов матери, после холодных и горючих ее слез, Вера, казалось ей, несла в себе чувство вины перед всеми старшими, она любила их, потому что мать была одной из них, и даже бабку Творогову она сейчас жалела.

- Ишь как гонит! - снова заволновалась бабка. - Ишь как! Прямо на меня! Прямо на мешки!

- Не задавит, - мирно сказала Вера.

И точно, не задавил, притормозив, замер у скамейки.

- Катаешься? - улыбнулась Вера.

- Ага, катаюсь, - сказал Колокольников.

- Делать, что ль, нечего?

- Нечего, - сказал Колокольников.

- Лучше бы стакан водички привез. Жарко!

- Еще ничего не желаешь?

- Съезди, будь человеком.

- Ну ладно, уговорила.

Небрежно, руки то и дело снимая с голубого руля, покатил Колокольников по платформе, а потом по лоснящимся шпалам и по красноватой земле, перебрался через две московско-курских колеи и прямо на велосипеде, тонком да хрупком, казалось, прогибающемся под его тяжелым, жилистым телом, прямо на легкой своей машине въехал в вокзальную дверь, а там уж, наверное, отправился к буфету.

- Ну и здоров, ну и ловок вымахал! - с радостью заговорила Творожиха, пересевшая со своими семечками на Верину скамейку. Радовалась она то ли вправду тому, что Колокольников, никольский житель, вымахал таким здоровым, то ли тому, что он уехал и не мог уже безобразничать с ее мешками.

А Колокольников, живший от Веры через три улицы, и верно, за последние годы сделался парнем необыкновенно сильным и рослым, образцовым покупателем магазина "Богатырь", расположенного у платформы Ржевская, за Крестовским мостом.