Алик знал их хорошо, с давних пор, когда ему было столько же, сколько им сейчас, лет двенадцать-тринадцать, а им, брошенным на него работающими дотемна матерями, по три-четыре года. Тринадцатилетний мальчишка тогда должен был уметь сам заработать себе на хлеб, поэтому, рассказывая племяннику и его друзьям сказки, смутно запомнившиеся с детства, приходилось вязать женские чулки из ниток, которые мать приносила с фабрики; днем, когда он возвращался из школы, крючки были свободны, и грех было ими не воспользоваться.

Больше других ребят ему нравился Марат, мать которого ночи напролет стучала на старинной пишущей машинке. Друг тоже ему нравился. Преданностью друзьям. Даже сегодня, после всего, что произошло между матерью племянника и его родителями, он все равно здесь... Интересно, знает Фариз, где его сын?..

Племянник и его друзья почтительно выжидали, когда Алик первым начнет разговор. Он понимал это, но не знал, с чего начать; спрашивать племянника о самочувствии не имело никакого смысла, по лицу видно, что легкое кровопускание пошло ему только на пользу. Задавать же шаблонные вопросы про то, как идут дела или течет жизнь, не хотелось. Можно, конечно, поинтересоваться тем, что происходит у них в драмкружке при Доме печати, но как раз этот, единственный по-настоящему интересующий его вопрос задать было трудно. Ребята, правда, ни о чем не догадывались, даже Джон Агаев о том, что произошло, знал только отчасти; вряд ли Майя рассказала ему подробности, но все равно язык не поворачивался...

И все же необходимо было что-то сказать:

- Где мама?

- У Александры Сергеевны.

Сестра каждую свободную минуту бегала к одинокой пожилой соседке с первого этажа, работавшей на фабрике кукол.

- А мы пьесу "Снежок" начинаем ставить, - сообщил Друг.

Об этой пьесе про негритянского мальчика много говорили