Мы живо пошли. Всю дорогу мне было страшно, я гадала, что будет дальше. В голове у меня звучал страшный голос Рока: "Он ее изобьет".

Мама, наверное, тоже слышала голос Рока. Чтобы его заглушить, она принялась петь подряд все свои любимые эстрадные песенки. Потом Кенни начал хныкать, и мама взяла его на руки, качая на бедре и напевая «Оле-Лукойе». Эту песенку мама мне пела, когда я была совсем маленькая, она пела ее нежно, медленно, а когда доходила до "подставь ушко", всегда тыкалась носом мне в ухо и делала вид, что сейчас его откусит. И я от этого всегда успокаивалась и засыпала. Но сейчас у нее был слишком высокий, срывающийся голос. Папа к пению не присоединился. Он всю дорогу молчал.

Первое, что он сделал, когда вошел, — налил себе большой стакан виски и выпил залпом, как воду.

— Отлично! Вот они мы — счастливая семья. Везунчики — выиграли в лотерею. Только вот что, Никки, я сейчас вдруг подумал: как-то ты странно себя вела. Что это ты мне сразу ничего не сказала, а? Как только я вошел. Ты, может, думала, не скрыть ли это дело? Не оставить ли все денежки себе, а? Или, может, на любовничка потратить? На дружка-футболиста? Небось держим связь, а?

— Нет, конечно, Джей. Ты мой единственный, ты же знаешь, — сказала мама. Она все еще прижимала к себе Кенни. — Слушай, дай я уложу Кенни. Джейни, ты тоже иди ложись.

— Ага, будем тянуть время, чтобы придумать оправдания. Ты меня не проведешь, Никки. Я вытрясу из тебя правду, как ни крутись.

Мама понесла Кенни в спальню и позвала меня за собой.

— Джейни, ты что, оглохла? — сказал папа. — Иди ложись.

Мне очень хотелось лечь и спрятать голову под одеяло. Но я никуда не пошла.

— Не пойду, папа, — сказала я.

— Что? — переспросил папа. Ему никто никогда не перечил. А уж тем более я.

— Что слышал, папа. — Во рту у меня так пересохло, что я говорила шепотом. Шоколадный пудинг крутился и пучился у меня в животе.