Беридзе долго выжидал, когда у молодого пробудится совесть, но понял, что у Фирсова ее или вообще нет, или она впала в летаргический сон ровно на срок армейской службы. Грузин вскочил с кровати, подлетел к моментально сжавшемуся Фирсову, испепелил жгучим тяжелым взглядом:

- Шэни дэда... - скрежетнул белыми крупными зубами сержант и треснул с размаха солдату в ухо.

Опытный Фирсов тут же брякнулся на пол, заскулил, застонал, заколотил ногами, словно в падучей, и свернулся клубочком, как ежик, укрыв голову руками.

Беридзе, разморенный жарой, принялся лениво пинать дневального, приговаривая: "Шэни траки... Ни можиш пол мить? Ни хочиш убират? Дэмбил, да? Два года служил, да? Я тибя научу убират! Я тибя научу работат! Синок ленивый!"

Фирсов, катаясь по влажному полу, визжал так, словно его живьем разделывали на части.

Потом он этот пол тщательно, ползая на брюхе, вылизывал чуть ли не языком.

Вечером москвич рыдал на складе и все спрашивал у Букреева, что же делать дальше, как можно избежать всего этого кошмара.

Толстый складской по-землячески участливо предлагал различные варианты уклонения от службы, практикующиеся в Афгане. Можно было: застрелиться; крепко сжав в кулаке запал от гранаты, дернуть за кольцо, лишаясь тем самым нескольких пальцев; проглотить иголку; достать мочу желтушника, выпить ее и через некоторое время самому угодить с гепатитом в инфекционный госпиталь; пробраться за колючую проволоку на минное поле и, наступив там на противопехотную мину, лишиться части ноги.

От такого разнообразия Фирсов приходил в ужас, несогласно тряс головой, давился слезами и все повторял: "Что мне делать? Ну как быть?"

Букреев достал свежайшую буханку хлеба, финский сервелат, баночку маринованных в Венгрии огурчиков, пачку сливочного масла, две бутылки виноградного сока. Затем неторопливо соорудил толстенные бутерброды и разлил янтарный пахучий сок по белым эмалированным кружкам.

Фирсов прекратил выбивать морзянку зубами и жадно уставился на невиданные в этих местах деликатесы.