Так что и теперь во дворе осталось трое мужчин, считая и его, Бахмана. Двое были совсем беспомощны. Старого Гани-киши кто-то ругал и, наверное, бил. Аждар, ковыляя на одной ноге, метался по балкону, пытаясь заглянуть вниз и узнать, что там творится, но что он мог поделать, кого защитить? И Бахман почувствовал, что взоры женщин и детей обратились к нему.

Умудренная опытом, тетушка Гюляндам горестно всплеснула руками:

- Аллах милостивый, как ты допускаешь такое? Опять этот мерзавец Алигулу заявился к несчастному старику!

Жалобные стоны Гани-киши потонули в потоке ругательств, затем послышались звуки ударов.

- Бьет старика,- прошептала тетушка Гюляндам.

Бахман глянул в ее округлившиеся глаза и, не помня себя, ринулся вниз.

Действительно, здоровенный детина лет сорока, заросший сивой щетиной до самых глаз, лохматый и нечесаный, в мятой грязной тенниске и в брюках гармошкой, словно вынутых из-под пресса, куда их сунули в скомканном виде, бил Гани-киши по лицу, а когда тот свалился, пиная, потащил по веранде, словно мешок. Старик безвольно принимал удары, не в состоянии сопротивляться.

Бахман перехватил руку детины, повернул хулигана к себе:

- Ты что делаешь, негодяй? Как ты смел поднять руку на старика?

- А ты кто такой? Почему не в свое дело лезешь, а? Отпусти руку, отпусти, тебе говорю! - Глаза хулигана, налитые кровью, метали искры, изо рта несло омерзительным сивушным духом, засаленная одежда разила потом.

Детина рвался из рук Бахмана, лягался, но вырваться не смог.

- За что бьешь старика? За что? Отвечай! - Бахман изо всех сил вывертывал верзиле руки, заводя их за спину, и тот дергался и выл от боли, ругаясь последними словами.