- Отпусти руки, говорю! Ну, припомнишь ты меня! Двое калек живет в этом дворе... хилый да хромой... Будет еще и кривой, клянусь!

Перед открытой дверью застекленной веранды толпились соседи, старались заглянуть в помещение, убедиться, жив ли старик.

Присутствие стольких людей как будто слегка отрезвило дебошира. Он притих и молча выслушал множество упреков:

- Ай Алигулу, чего ты хочешь от бедного старика?

- Да почему не дашь ему покоя, зачем издеваешься над человеком?

- Как тебе не стыдно, ведь он твой родной отец!

- А он что, сын? Бывают такие сыновья? "Вот оно что! - удивился Бахман.Значит, этот пьяный злодей - сын Гани-киши?"

- А я-то думал, чужой человек пробрался в дом дядюшки Гани и свирепствует. А это сын... Да разве может сын поднять руку на отца?..

- В наше время может,- сказала одна из женщин.- Мода такая пошла: укорачивать век старикам... Кулаки в ход пускают.

Постепенно осмелев, соседи поднялись на веранду. В тусклом свете запыленной электрической лампочки их взорам предстал хаос, сотворенный Алигулу. На полу лежал опрокинутый буфет, вокруг него - груды перебитой посуды, рассыпанный сухой чай, горох, пролитое инжировое варенье, осколки стекла, фарфора и фаянса. Гани-киши, жалкий, растрепанный, лежал среди этого разорения, прятал лицо от соседей.

Последним поднялся на веранду Аждар-инвалид.

- Сам виноват, Гани,- сказал он, осмотревшись,- Все терпишь, терпишь, да и мы терпим ради тебя. А пошел бы, заявил в милицию, рассказал обо всем, что сынок вытворяет, там ему намяли бы бока, живо образумился бы. По крайней мере оставил бы тебя в покое. Это разве жизнь? Каждые три-четыре месяца является этот безобразник, бесчинствует, позорит тебя, людей пугает...Что молчишь? Ведь все это добром не кончится! - Аждар повернулся к Алигулу, который стоял опустив голову и исподлобья сверкал недобрым взглядом: - А ты? Что