На пустыре, где еще вчера высился дом, она копала ямы, таскала в корыте волоком перепревший навоз, щедро поливала, чтобы принялось молодое деревце несмотря на летнее время.

Углядев новую Таисину заботу, соседка Ксеня спросила:

- Ты чего?

- Пустое место. Глядеть гребостно, - уклончиво сказала она, а потом улыбнулась: - На хуторе садов не осталось. Пусть будет.

- Вроде не время, - сказала соседка. - Лучше сажать осенью да весной.

- До осени еще надо дожить, - всерьез ответила Таиса.

На неделе подъехал Виктор, застал мать в той же заботе. Уже зеленели десяток молоденьких груш, принявшись несмотря на лето. Таиса их поливала да укрывала.

- Мама? Ты чего делаешь?! - спросил Виктор недоумевая. - Здесь будет дом. Я тебе обещал, и мое слово твердое. Разве я тебя обманывал когда? Я сказал значит, будет.

- Послушай меня, сынок...

- Мама, я же сказал...

Таиса подняла руку, отстраняясь от слов сына, и повторила тверже:

- Послушай свою старую мамку. Никакого дома не будет. Никому он не нужен. Будет сад. Груши тут будут расти, сынок. Раньше у нас на поместье такие были баргамоты, лимонки, черномяски. Детишкам и старикам посладиться. Мягкие да сладкие... - Она улыбалась, светлея ликом; она была там, в годах прошлых, а потом воротилась. - Даст бог, успею. Помаленьку буду глядеть. Это наши садбины, казачьи, уцепятся, будут рость. Я помру, - мягко сказала она. - Все помрем, мой сынок... Может, и хутора не будет. А груши останутся, целый курагод. Наше, сынок, поместье... Груши долго растут. Будут цвесть и цвесть... Такой сладкий дух, словно в раю, мой сынок...

Виктор стоял, слушал. Мать говорила будто о печальном. Но в голосе ее слышалась радость, и глаза светились добром, и так явственно проступало в лице давнее, полузабытое, но самое дорогое. Словно в детстве, хотелось заплакать, спрятать лицо в материнские теплые руки, в колени ее и замереть.