- Потому что, первое, свой карман всегда ближе, я работаю только для своего кармана, а кооператор - для чужого: мое дело успешнее; второе, я служу одному господину, своему карману, а кооператор двум - и кооперации, и своему карману, значит, опять мне способнее; третье, я никому не обязан отчетом, мой карман - мой банк, а кооператор ведет книги; четвертое, если я свой карман сознаю, то я и чужой сознаю, потому я всегда с покупателем любезен и ласков, а кооператору наплевать на вас...

Не могу припомнить дальнейшие доводы кулака против кооперации, их было, кажется, около десяти. Мне было не по себе, не мог я этому человеку из другого мира сказать свои доводы за кооперацию, что сила ее в соединении, что это момент, когда сила вещей преобразуется в моральную силу, ту силу, которой человек покорил всякую тварь и уложил ее у своих ног, силу, которой и я вижу насквозь этого карманника, а ему меня никогда не узнать... Ничего этого я не мог сказать и только сослался на государственную власть, направленную теперь против "своего кармана".

- Ну, да, - быстро и боязливо согласился он, - против этого я ничего не могу сказать и мало понимаю в этом, вот в Германии, слышал, ну, нам-то что в этом?

- Мы должны помогать.

- Почему же другие-то не хотят помогать ей?

- Потому-что просто: у других правительства буржуазные.

- Все буржуазные?

- Все.

- Стало быть...

Он оглянулся, не слушает ли нас кто-нибудь, наклонился ко мне и прошептал:

- Стало быть, эта вещица только у нас, у одних только у нас?

Я ничего не сказал, и мое молчание было принято, как согласие, он моргнул мне и принялся за чай.

- Настоящий чай изволите кушать у себя дома?

- Китайский.

- А мы начинаем опять о морковке задумываться.

- Что так?

- Сами видите, какие дела, и притом, ежели, как вы говорите, эта вещица только у нас, то в недалеком будущем...