Тогда только я понял, что люблю "Петербург" горячо. После этого видения, с такой силой пережитого, тоска моя пошла на убыль быстро. И вскоре я уснул. Ничего не видно за ветвями. Даже очертаний не различить. Или это темень так сгустилась, вроде нет еще. Вот он, постепенно проступает. Всегда вот так вот напряженно вглядываюсь, глаз не отвести. И всегда одно и то же странное чувство здесь меня охватывает, как будто все вокруг, вся эта немыслимо прекрасная картина стройной, вдохновенной, как на одном дыхании возникшей набережной вдруг отступает, меркнет перед грозным всадником, внезапно оборачиваясь пышной декорацией, и только. Никак мы не привыкнем к мысли, что не было ничего случайного в творении Петра. Нам все кажется, что не может прочной быть постройка, созданная в одночасье и по прихоти одного человека. Точнее, дело, может быть, даже не в прочности или долговечности ее. Все дело в том, что город, не выросший понемногу сам собой, а появившийся на свет по чьей-то воле и внезапно, так и не сможет никогда воплотиться вполне и окончательно, он навсегда останется, - по крайней мере здесь, в виду своего создателя, чем-то призрачным и не совсем реальным. Недаром Достоевскому грезилось на этом месте снова финское болото, город испарился, оставив только бронзового всадника на загнанном коне. Сейчас, конечно, это смутное, томительное ощущение совсем не то, что было раньше, в прошлом, позапрошлом веке. Все, что осталось от тогдашних начинаний, давно уже промотано. Теперь крушение петровских преобразований означает всего только исчезновение одного города, и так имеющего не слишком ясное предназначение. Тогда же, когда город был столицей непомерной Империи, тот холодок гибельного восторга, который охватывал русские души при одной мысли о его падении, так потрясал их потому, что как когда-то появление здесь Петербурга переродило Московское Царство в Российскую Империю, так и гибель города (или перенесение отсюда столицы) со всей неумолимой неизбежностью приводило к разрушению Империи.