Я всегда любил выходить отсюда к городу; после мелкой сетки нумерованных проспектов открывалась панорама; за неудавшимся новым Амстердамом здесь врывается настоящий Петербург, собранный, вытянутый вдоль Невы, напряженно влекущей холодные светлые воды между двумя незыблемыми набережными. Иногда, ясными вечерами, все это непомерное пространство до Дворцового моста мне казалось одной уютной огромной гостиной, по которой, подкрашенные низким солнцем, неторопливо прогуливаются петербургские жители. Теряясь среди них, я уходил туда; вторжением внезапным город часто пробуждал меня здесь от моей глухой сосредоточенности; оторвавшись от тяжелых мыслей, видел я взлетевший и застывший купол Исаакия, темным золотом впечатавшийся в небо, колоссальное скругление сенатской колоннады, длинный ряд домов на набережной, мост, с которого когда-то романтический Раскольников вглядывался пристально в ту же самую картину... он-то, правда, к зрелищам был не столь чувствителен; когда б не вывел его из обычной задумчивости удар кнутом, полученный им здесь так кстати для читающей публики, остался б тут один только пушкинский Петербург. Россия Достоевского расположена чуть дальше, на Садовой.

Пусто сегодня на улицах. Совсем по воскресеньям город вымирает. Видно, сказывается давнее заклятье, должно же хоть когданибудь. О чем это я важном думал и отвлекся. Lucubration. Мелькнуло что-то и не... нет, не вспомнить. О духовной жажде что-то было. Странно как считается, что искусство существует для нашего услаждения. Когда-то я читал впервые Шопенгауэра, с жадностью, запоем, стремясь не просто затвердить наизусть его неслыханные откровения, а впитать их, перелить в себя, сделать частью своего существа, чем-то для себя привычным и естественным, самим собой разумеющимся, неизменным, очевидным; я испытывал тогда томительное и сладостное чувство, мучительно освобождаясь от каких-то смутно тяготивших меня ранее неясностей, несоответствий, несуразиц.