Их, правда, и в баховские времена уже почти не исполняли. Сам-то Бах знал, конечно, хоровые вещи Палестрины, прозрачные, глубокие, или нервные и острые клавирные пьески Куперена: искусство уходило в глубь времен, не ухудшаясь; но работы эти пылились и тлели в никому не ведомых архивах, играли всегда только живых композиторов. Да и сам он вряд ли думал, что для него вдруг сделают исключение; и так оно и было, пока, лет через сто, творческий избыток сил Европы не стал внезапно иссякать и не пришлось откапывать трупы; на это время Бах забыт был так же основательно, как все его предшественники. Вот эта мысль, ясная и трагическая, и придала его искусству столь пленительный привкус горечи; он сознавал, что его музыка не переживет его самого, но он и стремился к этому, к полной, всеобъемлющей смерти. Некоторые его хоралы глубоко проникнуты этим стремлением, но там речь идет лишь об обычной смерти, открытой для всех, невозможно представить себе, что за чувство испытывал он, видя свои произведения (которым он знал цену) предназначенными к гибели, сочиненными на случай. Но ничего не вышло, времена переменились. Как странно, когда-то, в детстве, я сидел на полу в моей комнате и разглядывал книги, наполнявшие полки в шкафах, в то время мне казавшихся высокими, огромными; тогда их имена, дразнившие мое любопытство, воспринимались мной как нечто незыблемое в мире, неотъемлемое, неизбежно и извечно существующее; неужели же когда-нибудь какой-нибудь новый "я" будет так же жадно, со свежим вниманием впитывать уже мои, застывшие навеки в косной неизменности душевные движения? Ничего не может быть страшней посмертной славы, и ничего нет более противоестественного. Гальванизированный труп, ни с чем другим и не сравнить.