Было еще довольно светло, когда он вошел в ставровский заулок, и высокая сосновая жердь торжественно, как свеча, горела в вечернем небе.

У Михаила эта жердь, торчавшая посреди заулка, каждый раз вызывала ярость. В темное время тут не пройдешь - того и гляди лоб раскроишь, а когда ветер на улице - опять скрип и стон, хоть из дому беги. В общем, будь его воля, он давно бы уже свалил ее ко всем чертям. Но Лизка уперлась - ни в какую! "Егорша вернется из армии - разве захочет без радио? Нет, нет, хозяин поставил, хозяин и уберет, коли надо".

Но если в этой проклятой жердине был хоть какой-то резон (пищали после войны кое у кого трофейные приемники), то в затее свата Степана, кроме старческой дури, он ничего не видел.

Всю жизнь, четверть века, стоял ставровский дом под простым охлупнем* без конька и так мог бы стоять до скончания века: крыша хорошая, плотная, в позапрошлом году перебирали, охлупень тоже от гнили не крошится - чего надо по нынешним временам? - До конька ли сейчас? - А главное - ему ли, дряхлому старику, разбираться с такими делами?

* - Охлупень - у старинных домов массивное бревно на крыше, которым пригнетаются концы тесниц обоих скатов.

Не послушался. Весной, едва подсохло в заулке, взялся за топор. Самого коня из толстенной сосны с корнем - с ним, с Михаилом, зимой добывали из лесу - вытесал быстро, за одну неделю. И какой конь получился! С ушами, с гривой, грудь колесом - вся деревня смотреть бегала. Ну а с охлупнем дело не пошло. Отесал бревно с боков, погрыз сколько-то теслом снизу и выдохся.

И вот сколько уж времени с той поры прошло, месяца три, наверно, а новой щепы вокруг бревна по-прежнему не видать. Только свежие следы. Топтался, значит, старик и сегодня.

Степана Андреяновича он застал - небывалое дело! - на кровати. За лежкой.

- Чего лежишь? - по привычке пошутил Михаил. - А мне сказали, сват у тебя накопил силы, к сену* укатил.

* К сену - на сенокос.

- Нет, не укатил. - Степан Андреянович сел, опустил ноги в низких валенках с суконными голяшками. - Помирать скоро надо.