- На, господи, - развела она руками, - люди с пожни привозят шаркунки, а ты с района? - И пошутила: - На совещаниях, что ли, нынче игрушки делают?

- Почему на совещаниях? Я тоже на пожне был. Всю Синельгу объехал. От устья до вершины.

Теперь ей понятно стало, отчего Иван весь в колючей щетине и раскусан комарами.

- Представляешь, с полубуханкой на Синельгу? - начал рассказывать он, присаживаясь к столу. - Два с лишним дня на таком пайке.

Анфиса не выказала ни удивления, ни сочувствия. Она не любила этих мальчишеских выходок мужа. Его ждут-ждут дома, убиваются, места себе не находят, а он, на-ко, ехал-ехал, да пришла в голову Синельга - и поскакал. Как будто сквозь землю провалится эта самая Синельга, ежели туда на день позже выехать.

- Нельзя, - неохотно буркнул Иван, перехватив ее сердитый взгляд. Подрезов на всех страху нагнал. Установка такая - заприходовать все частные сена.

- Колхозников? - выдохнула Анфиса.

Лукашин ничего не ответил. Он ел. Ел жадно, с ужасающей прожорливостью. Тарелку грибного супа, полнехонькую, вровень с краями, выхлебал, крынку пшенной каши, какую они и вдвоем не съедают, опорожнил, молока холодного, с надворья, литровую банку выпил, и все мало - кусок житника* отвернул.

* Житник - домашний хлеб из ячменной муки с примесью ржаной.

- Да, вот что! Знаешь, кого я в районе видел? Илью Нетесова.

- Ну как он? Держится? - Анфиса ширнула носом и по-бабьи сглотнула слезу: у Ильи Нетесова на одном году смерть дважды побывала в дому. Сперва умерла дочь Валя, которую отец больше всего на свете любил, а потом - не прошло и полугода - отправилась на погост Марья: тоской изошла по дочери.

- Держится. Только на уши жалуется. Плохо слышать, говорит, стал.