В нашем колхозе имени Ворошилова, в хуторе Еремеевском, до войны существовала племенная конеферма, где выращивали строевых лошадей донской породы. Лошадей сообразительных, азартных, проворных в бою, — как отзывались о них старые рубаки, — и мы, мальчишки, школяры, пионеры, «легкая кавалерия», брали шефство над жеребятами и кобылицами-матками: кормили их вкусными вещами, чистили, купали, убирали в денниках. И была в нашей второй полеводческой бригаде большая конюшня рабочих лошадей. Многих я хорошо знал — работал с ними, но особенно крепко дружил, делил хлеб, сладкие пирожки и арбузы с одной старой лошадью, носившей человеческое имя Зина.

Не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы не встретился я в детстве с этой лошадью. Своим поведением она вынуждала меня глубоко задумываться над многими вещами, размышлять о живой природе, искать разгадки ее тайн, заставляла много читать и расспрашивать старших. Короче сказать, она разбудила мое воображение, ввела в богатый мир фантазии и, в общем-то, сильно повлияла на мою судьбу.

Зина-то думала и еще как выразительно думала! Именно этим она и приковывала к себе особое внимание в те мои малые годы. И по этой причине мне так помнится тот далекий летний день, в который я пережил одно из сильных потрясений.

Шел мне тогда восьмой год. Пас я гусей на жнивье около кладбища, заросшего вишенником, сиренью и акацией. Находилось оно там же — сразу за хутором со степной стороны, неподалеку от бригадного двора. День был воскресный, выходной: рабочие лошади паслись свободно, без пут, на люцерновой отаве под бугром, да и тут, по жнивью, бродили, выбирая свежие кустики мышея.