Гуси кормились себе, азартно выискивая колосья в стерне, а я отстреливался из деревянного маузера от воображаемых белогвардейцев в зарослях на краю кладбища. Устав от «погонь» и «преследований», я залег под лопухами в старой канаве, ограждавшей кладбище: солнце, поднявшись повыше, начинало припекать. Лежал тихо, затаившись, что-то там себе воображая. И вдруг до меня из-за кустов бузины, росших чуть дальше, донеслись какие-то неясные, таинственные звуки, чье-то негромкое повизгивание, непонятное бормотанье и затем — жалобное ржанье.

Я было подумал, что это, наверно, собаки загнали на кладбище жеребенка, и вот он, запутавшись в зарослях и провалившись в старую могилу, измученный, ослабший, подает сигналы бедствия, но тут же услышал громкий храп и фырканье. Испытывая тревогу и страх, я все-таки решился выяснить, что же происходит там, за кустами бузины. Сжимая рукоятку «маузера», стараясь не шуметь и не задевать стебли лопуха, подполз ближе к опасному месту, чуть высунул голову из-под лопушиного листа и замер в таком положении. В тени бузины возле темного, грубо сколоченного креста стояла худая лошадь рыжей масти с белой звездой на лбу и белыми бабками на передних ногах. Она спала, понурившись.

Я хорошо знал ее. Это была та самая лошадь Зина, которая несколько дней назад чуть не утопила в копани большого балбеса Матюху. Эту лошадь знали все в хуторе. Она приметно выделялась из числа лошадей нашей бригады своим непокорным, своенравным характером. Мальчишки обходили ее стороной — побаивались, взрослые колхозники отказывались брать в упряжку: что, дескать, с нею, старой и уже слабой лошадью, заработаешь, а некоторые конюхи (среди них были и очень недобрые люди) всё старались вымуштровать ее, сделать послушной — она, например, по непонятным, только ей известным причинам, не соглашалась работать в паре с той или другой лошадью, противилась тому, как только могла, приходила в злое неистовство, кусала свою напарницу, лягала, и тогда они крепко привязывали ее во дворе к столбу и били батогами и палками.