И тут, глядим, с колхозного огорода, расположенного за ериком, идет Матюха. Мы сели на краешек мостков — пусть, дескать, проходит мимо, место есть пройти. А он, негодяй, ногами посталкивал нас в воду и, что самое подлое, — нашу одежонку пошвырял в кушири. Да еще хохотал, как идиот!

Мы возмущенно закричали на него, он остановился, вытаращил на нас небольшие и, словно у пьяного, расплывчатые глаза, булькающе произнес:

— А ну молчать, шпингалеты, а то перетоплю, как кошенят!

— Я вот скажу нашему Максиму, он тебе даст, узнаешь! — погрозил Гриша, горя, как и все мы, бессильным гневом.

— Ваш Максим у меня в ноздре сидит! — Матюха звучно высморкался и пошел дальше, хохоча и нелепо выворачивая ноги и руки.

Выходя на край мостков, он заметил Зину. Мельтеша спутанными передними ногами, она торопливо уходила за кулигу камыша, росшего в круглой выемке посреди луга: явно хотела спрятаться, заслышав ненавистный голос своего мучителя!

— Ага, мадам-я-тебе-дам! — протянул он, радуясь невесть чему. — Ты у меня сейчас попляшешь!

Матюха выломал на берегу ерика длинную прошлогоднюю камышину и направился к лошади. Та повернулась к нему задом, прижала уши к голове, предупреждающе захрапела: «Не подходи, ударю!» А он, чувствуя себя в безопасности — ноги лошади спутаны, а у него длинная камышина, — стал больно тыкать ею Зину в живот, в пах, в другие чувствительные места. Она поначалу терпела — вздрагивала кожей, поджималась, отходила от него, путаясь передними ногами и спотыкаясь. И смотрела умно, укоряюще: «Ну, не приставай ко мне, человек! Что я тебе такого сделала?..