Я вынырнул — и опять под воду. На мне протез — железа много, да и пловец я не ахти какой. Фуфайка и ватные брюки намокли, тянут на дно. И до берега неблизко. Река осенняя, полная после дождей, течение быстрое: проносит меня за лесистую стрелку на повороте реки. Бултыхаюсь я, захлебываюсь и никак не могу отстегнуть проклятый протез. А на сердце стынь-тоска: фронт прошел — жив остался, а тут у самого родного села, у семейного порога, к рыбам в гости жалую. Кричу: «Ратуйте! Тону!» — а кругом ни единой души. Лошадь выплыла, бегает по берегу, ржет, глядя в мою сторону.

В хороший день, видно, я родился. Надоумило меня в смертную минуту к лошади за помощью обратиться. Крикнул я: «Альфа, сюда! Спаси, родная!.. Полюби!..» Есть такой призыв у казаков к лошади… Наверно, животный страх высказался в моем голосе или что-то другое, какая-то животная беззащитность, только без промедления кинулась Альфа в реку и поплыла ко мне что было сил. Шею вытянула, воду рассекает, торопится. Подплыла, ткнулась мне в плечо. Вцепился я в гриву… Вытащила меня Альфа на берег, а я уже совсем без сил и подняться на ноги не могу… Вовремя приплыла она… — Зажурин, отвернувшись, вытер глаза, и голос его дрогнул, когда он произнес: — И вот вы видите меня перед собой, а иначе бы кормил раков…

— Теперь я понимаю, почему вы отмечаете день лошади именно двадцать второго октября, — сказал я.

— Вообще-то сегодняшний день мы официально днем лошади не называем, а стоило бы, — ответил Зажурин. — День лошади — это звучит.

— Стоило бы официально, государственным порядком, утвердить один из дней в году днем лошади, — сказал Кононенко.