- А ехать теперь не годится, - сказал он, допив первую чашку и протягивая руку к чайнику.

- Чего так? - спросили мы почти все. Хозяева продолжали ужинать и, невидимому, не обращали на наш разговор ни малейшего внимания.

- Говорят, очень уж шалят по ночам.

- Нас пятеро.

- Так вас и побоялись, пятерых-то, - вставил крестьянин.

- А ты-то шестой будешь.

- А я что? Мне неш видно? Мое дело знай гляди дорогу.

- Ямщику где, батюшка, ваше степенство? - говорил старик. - Ямщик порой что и видит, так не видит.

- Отчего ж так?

- Да так.

- Да отчего же не крикнуть седокам-то?

- А как назад-то поеду, тогда кому крикну? - спросил опять молодой.

- А тогда чего кричать?

- Да того ж самого.

- И-и, - нельзя, купцы честные, - сказал старик. - Вас-то сдашь, надо вертаться, а он те тут где-нибудь со слягой и караулит, да, гляди, с товарищем. Животов отнимет, а то и веку решит!

- Ну, вздор!

- Чего вздорить-то. Неш не бывальщина? - встрел опять молодой.

- Нельзя, родной, никак нельзя нам ничего с ними поделать, - сказал старик.

- Храбрые вы уж такие, видно.

- Вот те и храбрые. Храбрись не храбрись, а храбрее мира не будешь, опять заметил молодой.

- Да миру-то что?

- Миру-то?

- Да.

- Ловко рассуждаешь! Што миру? Он теперича по злобе мой двор зажжет да всю деревню спалит. Миру што?

- Ну, так, гляди, и спалит!

- Да неш тебе говорят небывальщину, што ли!

- Ну, а казаки?

- А казаки што? Они свое дело знают: кур ловят да, за бабами гоняются; а може и сами тут же.