- Ехать хотите? - спросил он, опершись руками о наш стол.

- Хотим ехать.

- Нужно, видно, очень?

- Да, нужно.

- На ярманку?

- Да.

- Ехать-то не ладно, - сказал он, подумавши, смотря попеременно всем нам в глаза.

- Что так?

- Да ишь вон все шалят.

- Шалят?

- Да, баловают, пусто им будь. Теперь вот третий день казаков расставили. Бекет у лощинки поставили, а вчера тут вот сусед вез баринка в своем тож кипаже: весь задок-то истрошили.

- Кто ж это?

- А господи его ведает.

- И никто не видал?

- Барин, знамо, в задку сидел, и с барыней; да не чуяли, а лакей, знать, клевал на козлах. Кому видеть-то?

- А ямщик?

- Да и ямщик, може, не видал.

- А може и видел? - спросил Гвоздиков.

- Кто ж его знает? може и видел. Что поделаешь-то с врагом-то с этаким?...

- Отчего?

- От праздника, - тем же нервным голосом ответил внезапно вошедший с фонарем и с уздою в руках муж принявшей нас бабы.

Никто не отвечал. Всем было очень неприятно.

- Едут как оглашенные, - продолжал, ни к кому не обращаясь, мужик. Говоришь: обожди, повремени: где тебе! слушать не хотят, а там тягают нашего брата да волочат.

- Да чего ж тягают? - спросил приказчик.

- Спроси их чего.

- Ну, не видал ли? не слыхал ли чего? спрашивают, - проговорил ласково старик.

- Что ж! сказал, да и к стороне.

- Чего не к стороне.

- Все пытают тебя и так и этак, - прибавил старик, - все добиваются того, чего, може, и не видал.

- Ну и скажи.

- Что сказать-то? - спросил опять молодой.

- Правду.

- Правду! правда-то нонче, брат, босиком ходит да брюхо под спиной носит.

Баба вынесла большую чашку с квасом, в котором что-то плавало, поставила ее около нас на конце стола, положила три деревянные ложки и краюшку хлеба. Оба мужика и баба перекрестились на дверь, в которую глядел кусок темного неба, и начали ужин; старик присел около купца, а молодой и баба ели стоя. Гвоздиков опрокинул чашку и пошел на смену желтоглазому. Вошел желтоглазый, сел, налил чашку, откусил сахару и, перекрестившись двумя перстами, начал похлебывать.