И вот, пропитанная архивной пылью, я сижу вечером в ложе филармонии, мечтая о том, как неслась бы сейчас на мотоцикле через большое свекольное поле с краснощеким громкоголосым весельчаком, а вместо этого смотрю, как вихляется у пульта мой знаменитый и нервный муж, и на моем бледном лице такая безнадежная грусть, что знатоки вокруг шепчутся: как тонко дирижерская жена, видимо, понимает основную тему.

Все так, а не иначе, все не так, как хочется, тому тысяча причин случай, расхлябанность, отсутствие воли и наличие родственников, и остается только вздохнуть, мечтая о том, как все должно было сложиться.

Но есть еще один выход. Ведь если бы у всех все было, как хочется, и никто бы ни о чем не мечтал, разве стал бы кто-нибудь высиживать часами над листом чистой бумаги и писать о том, чего с ним никогда не бывало, а, придумав хорошо, кто сумел бы получать от этого ни с чем не сравнимое удовольствие?

И кто бы стал ночи напролет проводить с книгой вместо того, чтобы высыпаться перед работой, кто стал бы читать о том, чего и с ним не было, а могло, наверное, быть, и проливать слезы и находить в этом что-то привлекательное?

И если и у вас тоже все не так, гордитесь: только нами и держится художественная литература!

1979

Необыкновенный вечер

В этот вечер вокруг меня возникает масса соблазнов. Я прохожу мимо обувной мастерской, куда мне давным-давно надо бы зайти и которая всегда бывает забита народом, засовываю голову в дверь и удивляюсь: мастерская призывно пуста. Я недоверчиво спрашиваю: "А вы приклеиваете набойки на резиновые каблуки?", мне приветливо отвечают: "Да", но я почему-то не спешу заходить. Стоя на пороге, я вдруг понимаю, что мне жалко на такой доступный пустяк времени, я думаю, что в этот вечер можно сделать и много других более интересных дел - я еще не знаю каких, и я откладываю набойки на потом и под удивленным взглядом приемщицы скрываюсь за дверью.