Я выхожу следом. Я тороплюсь, но тщетно пытаюсь облагораживать их дорогой и, как всегда, опаздываю на работу.

Они уже тут как тут. Сурово качая головой, они стучат по циферблатам, а потом весь день ходят вокруг и с важным видом раздают указания. Простояв за их любимыми сардельками, я опаздываю и с обеда, и они ворчат, что и близко не подпустили бы меня к учреждению, потому что голова моя забита черт знает чем.

Они правы: я думаю, какой галстук больше подойдет к их новой рубашке. Об этом, и еще о том, что вчера попалась кислая сметана, я рассказываю вечером, а они набрасываются с криком: "Сколько можно об одном и том же?" Глаза их сверкают голодным блеском, я ставлю на стол огромную миску борща, они уплетают и вторую, и восемь сарделек, а когда, штопая им носки, я сетую, что тяну одна весь дом, они благодушно выглядывают из-за "Мотор-ревю" и говорят, что могут сами себе все делать, и лично им ничего не нужно.

Я обреченно прибиваю отвалившийся крючок и, придя в комнату, чтобы помазать йодом зашибленный палец, обнаруживаю, что они, сопя, сидят под лампой и, стянув нитки махровым узлом, пытаются пришить себе вешалку. Я открываю рот, но они кричат, что не нуждаются в указаниях, и ядовито добавляют, что кроме самих себя о них некому заботиться; я отбираю, ужасное рукоделье, и они тут же снова утыкаются в журнал.

Они храпят, а я лежу, и думаю. Я размышляю много дней и ночей подряд, ожесточаюсь, мудрею и понимаю, что больше этого терпеть нельзя.

Я начинаю с малого. "Вон там на улице, - говорю я, приходя с работы, стоит автомобиль необыкновенной марки! Кругом народищу - и все разглядывают, не хотите ли пойти посмотреть?" Они кидаются в коридор, я невинно предлагаю захватить по дороге молоко и, громыхая бидоном, они скатываются по лестнице.