- Да-а... Приходит это он до меня. Я, конешно, сидю на пасеке. Ну, не видались давно, поцеловались - дело понятное. Вижу только, сумный он штой-то... <Я, говорит, батя, в Читу уезжаю>. - <Почему такое?..> - <Да там, говорит, батя, чехословаки объявились>. - <Ну-к что ж, говорю, чехословаки?.. Живи здесь; смотри, говорю, благодать-то какая?..> И верно: на пасеке у меня - тольки што не рай: березка, знаишь, липа в цвету, пчелки... в-ж-ж... в-ж-ж... Пика снимал с головы мягкую черную шапчонку и радостно поводил ею вокруг.
- И что ж ты скажешь?.. Не остался! Так и не остался... Уехал... Теперь и пасеку <колчаки> разгромили, и сына нема... Вот - жизнь! Мечик любил его слушать. Нравился тихий певучий говор старика, его медленный, идущий изнутри, жест. Но еще больше любил он, когда приходила <милосердная сестра>. Она обшивала и обмывала весь лазарет. Чувствовалась в ней большущая любовь к людям, а к Мечику она относилась особенно нежно и заботливо. Постепенно поправляясь, он начинал смотреть на нее земными глазами. Она была немножко сутула и бледна, а руки ее излишне велики для женщины. Но ходила она какой-то особенной, неплавной, сильной походкой, и голос ее всегда что-то обещал. И когда она садилась. рядом на кровать, Мечик уже не мог лежать спокойно. (Он никогда бы не сознался в этом девушке в светлых кудряшках.)
- Блудливая она - Варька, - сказал однажды Пика. - Мо-розка, муж ее, в отряде, а она блудит... Мечик посмотрел в ту сторону, куда, подмигивая, указывал старик. Сестра стирала на прогалине белье, а около нее вертелся фельдшер Харченко. Он то и дело наклонялся к ней и говорил что-то веселое, и она, все чаще отрываясь от работы, поглядывала на него странным дымчатым взглядом. Слово <блудливая> пробудило в Мечике острое любопытство.